Лев Николаевич Толстой

Лев Николаевич Толсто́й (28 августа (9 сентября) 1828, Ясная Поляна, Тульская губерния, Российская Империя7 (20) ноября 1910, станция Астапово, Тамбовская губерния, Российская Империя) — величайший русский писатель, публицист и религиозный мыслитель, идеолог движения Толстовцев. Вместе с Ф.М. Достоевским и И.В. Гёте считается одним из трёх величайших деятелей мировой литературы.

Лев Толстой
Tolstoi-lev-life.jpg
Л. Н. Толстой в юности,
зрелом возрасте и старости
Дата рождения: 9 сентября 1828
Место рождения: Ясная Поляна, Тульская губерния
Дата смерти: 20 ноября 1910
Место смерти: станция Астапово, Тамбовская губерния
Гражданство: Российская Империя
В запросе есть пустое условие.
Род деятельности: прозаик, публицист
Направление: Реализм
Этническая принадлежность: Русский
Вероисповедание: Толстовство
Произведения на сайте Lib.ru

Граф Толстой является также выдающимся переводчиком на русский язык.[1]

Род графов ТолстыхПравить

 
Родословие Толстых

Лев Николаевич принадлежал к богатому и знатному роду, занимающему выдающееся положение уже во времена Петра I. Его прадеду, графу Петру Андреевичу Толстому, выпала печальная роль в истории царевича Алексея. Правнук Петра Андреевича, Илья Андреевич, описан в «Войне и мире» в лице добродушнейшего, непрактичного старого графа Ростова. Сын Ильи Андреевича, Николай Ильич Толстой (1794—1837), был отцом Льва Николаевича. Он изображен довольно близко к действительности в «Детстве» и «Отрочестве» в лице отца Николиньки и отчасти в «Войне и мире» в лице Николая Ростова. В чине подполковника Павлоградского гусарского полка он принимал участие в войне 1812 года и после заключения мира вышел в отставку. Весело проведя молодость, Николай Ильич проиграл огромные деньги и совершенно расстроил свои дела. Страсть к игре перешла и к сыну, который, уже будучи известным писателем, азартно играл и должен был в начале 1860-х годов ускоренно продать Каткову «Казаков», чтобы расквитаться с проигрышем. Чтобы привести свои расстроенные дела в порядок, Николай Ильич, как и Николай Ростов, женился на некрасивой и уже не очень молодой княжне Волконской. Брак, тем не менее, был счастливый. У них было четыре сына: Николай, Сергей, Дмитрий и Лев и дочь Мария. Кроме Льва, выдающимся человеком был Николай, смерть которого (за границей, в 1860 году) Толстой так удивительно описал в одном из своих писем к Фету.

Дед Толстого по матери, екатерининский генерал, выведен на сцену в «Войне и мире» в лице сурового ригориста — старого князя Болконского. Лучшие черты своего нравственного закала, Лев Николаевич несомненно заимствовал от Волконских. Мать Льва Николаевича, с большою точностью изображённая в «Войне и мире» в лице княжны Марьи, владела замечательным даром рассказа, для чего при своей перешедшей к сыну застенчивости должна была запираться с собиравшимися около неё в большом числе слушателями в тёмной комнате. Кроме Волконских, Толстой состоит в близком родстве с целым рядом других аристократических родов — князьями Горчаковыми, Трубецкими и другими.

ДетствоПравить

Лев Николаевич родился 28 августа (9 сентября) 1828 года в Крапивенском уезде Тульской губернии, в наследственном имении матери — Ясной Поляне. Толстому не было и двух лет, когда умерла его мать. Многих вводит в заблуждение то, что в автобиографическом «Детстве» мать Иртеньева умирает, когда мальчику уже лет 6—8 и он вполне сознательно относится к окружающему, но на самом деле мать изображена здесь Толстым по рассказам других. Воспитанием осиротевших детей занялась дальняя родственница, Т. А. Ергольская («Соня» из «Войны и мира»). В 1837 году семья переехала в Москву, поселившись на Плющихе, потому что старшему сыну надо было готовиться к поступлению в университет, но вскоре внезапно умер отец, оставив дела в довольно расстроенном состоянии, и трое младших детей снова поселились в Ясной Поляне под наблюдением Т. А. Ергольской и тётки по отцу, графини А. М. Остен-Сакен. Здесь Лев Николаевич оставался до 1840 года, когда умерла графиня Остен-Сакен и дети переселились в Казань, к новой опекунше — сестре отца П. И. Юшковой. Этим заканчивается первый период жизни Толстого, с большою точностью в передаче мыслей и впечатлений и лишь с легким изменением внешних подробностей описанный им в «Детстве».

Дом Юшковых, несколько провинциального пошиба, но типично светский, принадлежал к числу самых веселых в Казани; все члены семьи высоко ценили комильфотность и внешний блеск. «Добрая тетушка моя, — рассказывает Толстой, — чистейшее существо, всегда говорила, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтобы я имел связь с замужнею женщиною: rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut» («Исповедь»).

Два главнейших начала натуры Толстого — огромное самолюбие и желание достигнуть чего-то настоящего, познать истину — вступили теперь в борьбу. Ему страстно хотелось блистать в обществе, заслужить репутацию молодого человека comme il faut. Но внешних данных для этого у него не было: он был некрасив, неловок, и, кроме того, ему мешала природная застенчивость. Вместе с тем в нем шла напряженная внутренняя борьба и выработка строгого нравственного идеала. Все то, что рассказано в «Отрочестве» и «Юности» о стремлениях Иртеньева и Нехлюдова к самоусовершенствованию, взято Толстым из истории собственных его аскетических попыток. Разнообразнейшие, как их определяет сам Толстой, «умствования» о главнейших вопросах нашего бытия — счастье, смерти, Боге, любви, вечности — болезненно мучили его в ту эпоху жизни, когда сверстники его и братья всецело отдавались веселому, легкому и беззаботному времяпрепровождению богатых и знатных людей. Все это привело к тому, что у Толстого создалась «привычка к постоянному моральному анализу, уничтожившему свежесть чувства и ясность рассудка» («Юность»).

Вся дальнейшая жизнь Толстого представляет собою мучительную борьбу с противоречиями жизни. Если Белинского по праву можно назвать великим сердцем, то к Толстому подходит эпитет великая совесть.

ОбразованиеПравить

Образование Толстого шло сначала под руководством грубоватого гувернёра-француза St. Thomas (M-r Жером «Отрочества»), заменившего собою добродушного немца Ресельмана, которого с такою любовью изобразил Толстой в «Детстве» под именем Карла Ивановича.

Уже в 15 лет, в 1843 году, Толстой поступил в число студентов Казанского университета. Это следует, однако, приписать не тому, что юноша много знал, а тому, что требования были очень невелики, в особенности для членов семей с видным общественным положением. Казанский университет находился в то время в очень жалком состоянии. Профессора были в большинстве либо чудаки-иностранцы, почти не знавшие по-русски, либо невежественные карьеристы, иногда даже нечистые на руки. Правда, профессорствовал в то время знаменитый Лобачевский, но на математическом факультете). «По собственному желанию, вдруг Лев Николаевич решил, что поступит на факультет восточных языков, и, не слушая никого, привел в исполнение свое решение, но не выдержал больше года и перешел на юридический факультет. Учился он плохо, всегда ему было трудно всякое навязанное другими образование, и всему, чему он в жизни выучился, — он выучился сам, вдруг, быстро, усиленным трудом», — пишет Толстая в своих «Материалах к биографии Л. Н. Толстого». На юридическом факультете пробыл Лев Николаевич менее двух лет. [2] На последнем тоже был один выдающийся профессор, ученый цивилист Мейер; Толстой одно время очень заинтересовался его лекциями и даже взял себе специальную тему для разработки — сравнение «Esprit des lois» Монтескьё и Екатерининского «Наказа». Из этого, однако, ничего не вышло: ему вскоре надоело работать. Он только числился в университете, весьма мало занимаясь и получая двойки и единицы на экзаменах.

Неуспешность университетских занятий Толстого — едва ли простая случайность. Будучи одним из истинно великих мудрецов в смысле уменья вдуматься в цель и назначение человеческой жизни, Толстой в то же время лишен способности мыслить научно, то есть подчинять свою мысль результатам исследования. Ненаучность его ума особенно ясно сказывается в тех требованиях, которые он предъявляет к научным исследованиям, ценя в них не правильность метода и приемов, а исключительно цель. От астронома он требует указаний путей к достижению счастья человечества — а философии ставит в укор отсутствие тех осязательных результатов, которых достигли науки точные.

Начало литературной деятельностиПравить

Бросив университет еще до наступления переходных экзаменов на 3-й курс юридического факультета, Толстой с весны 1847 года поселяется в Ясной Поляне. Что он там делал, мы знаем из «Утра помещика»: здесь надо только подставить фамилию «Толстой» вместо «Нехлюдов», чтобы получить достоверный рассказ о житье его в деревне.

Попытка Толстого стать действительным отцом и благодетелем своих мужиков замечательна и как яркая иллюстрация того, что барская филантропия не способна была оздоровить гнилой и безнравственный в своей основе крепостной быт, и как яркая страница из истории сердечных порывов Толстого. На этот раз порыв Толстого был вполне самостоятельный; он стоит вне связи с демократическими течениями второй половины 1840-х годов, совершенно не коснувшимися Толстого.

Он весьма мало следил за журналистикой; хотя его попытка чем-нибудь сгладить вину барства перед народом относится к тому же году, когда появились «Антон Горемыка» Григоровича и начало «Записок охотника» Тургенева, но это простая случайность. Если и были тут литературные влияния, то гораздо более старого происхождения: Толстой очень увлекался Руссо. Ни с кем у него нет стольких точек соприкосновения, как с великим ненавистником цивилизации и проповедником возвращения к первобытной простоте.

Мужики, однако, не всецело захватили Толстого: он скоро уехал в Петербург и весной 1848 г. начал держать экзамен на кандидата прав. Два экзамена, из уголовного права и уголовного судопроизводства, он сдал благополучно, затем это ему надоело, и он уехал в деревню.

Позднее он наезжал в Москву, где часто поддавался унаследованной страсти к игре, немало расстраивая этим свои денежные дела. В этот период жизни Толстой особенно страстно интересовался музыкой (он недурно играл на рояле и очень любил классических композиторов). Преувеличенное по отношению к большинству людей описание того действия, которое производит «страстная» музыка, автор «Крейцеровой сонаты» почерпнул из ощущений, возбуждаемых миром звуков в его собственной душе.

Развитию любви Толстого к музыке содействовало и то, что во время поездки в Петербург в 1848 г. он встретился в весьма мало подходящей обстановке танцкласса с даровитым, но сбившимся с пути немцем-музыкантом, которого впоследствии описал в «Альберте». Толстому пришла мысль спасти его: он увез его в Ясную Поляну и вместе с ним много играл. Много времени уходило также на кутежи, игру и охоту.

Так прошло после оставления университета 4 года, когда в Ясную Поляну приехал служивший на Кавказе брат Толстого, Николай, и стал его звать туда. Толстой долго не сдавался на зов брата, пока крупный проигрыш в Москве не помог решению. Чтобы расплатиться, надо было сократить свои расходы до минимума — и весной 1851 год Толстой торопливо уехал из Москвы на Кавказ, сначала без всякой определенной цели. Вскоре он решил поступить на военную службу, но явились препятствия в виде отсутствия нужных бумаг, которые трудно было добыть, и Толстой прожил около 5 месяцев в полном уединении в Пятигорске, в простой избе. Значительную часть времени он проводил на охоте, в обществе казака Епишки, фигурирующего в «Казаках» под именем Ерошки.

Осенью 1851 г. Толстой, сдав в Тифлисе экзамен, поступил юнкером в 4-ую батарею 20-й артиллерийской бригады, стоявшей в казацкой станице Старогладове, на берегу Терека, под Кизляром. С легким изменением подробностей она во всей своей полудикой оригинальности изображена в «Казаках». Те же «Казаки» дадут нам и картину внутренней жизни бежавшего из столичного омута Толстого, если мы подставим фамилию «Толстой» вместо фамилии Оленина. Настроения, которые переживал Толстой-Оленин, двойственного характера: тут и глубокая потребность стряхнуть с себя пыль и копоть цивилизации и жить на освежающем, ясном лоне природы, вне пустых условностей городского и в особенности великосветского быта, тут и желание залечить раны самолюбия, вынесенные из погони за успехом в этом «пустом» быту, тут и тяжкое сознание проступков против строгих требований истинной морали.

В глухой станице Толстой обрел лучшую часть самого себя: он стал писать и в 1852 году отослал в редакцию «Современника» первую часть автобиографической трилогии: «Детство».

Как всё в Толстом сильно и оригинально, так необычайно и первоклассно начало его литературной деятельности. По-видимому, «Детство» — в буквальном смысле первенец Толстого: по крайней мере, в числе многочисленных биографических фактов, собранных друзьями и почитателями его, нет никаких данных, указывающих на то, Толстой что раньше пытался написать что-нибудь в литературной форме. Нет никаких намеков на ранние литературные поползновения и в произведениях Толстого, представляющих историю всех его мыслей, поступков, вкусов и т. д. Сравнительно позднее начало увенчавшегося такою небывалой удачей поприща очень характерно для Толстого: он никогда не был профессиональным литератором, понимая профессиональность не в смысле профессии, дающей средства к жизни, а в менее узком смысле преобладания литературных интересов. Чисто литературные интересы всегда стояли у Толстого на втором плане: он писал, когда хотелось писать и вполне назревала потребность высказаться, а в обычное время он светский человек, офицер, помещик, педагог, мировой посредник, проповедник, учитель жизни и т. д. Он никогда не нуждался в обществе литераторов, никогда не принимал близко к сердцу интересы литературных партий, далеко не охотно беседует о литературе, всегда предпочитая разговоры о вопросах веры, морали, общественных отношений. Ни одно произведение его, говоря словами Тургенева, не «воняет литературою», то есть не вышло из книжных настроений, из литературной замкнутости.

Военная карьераПравить

Получив рукопись «Детства», редактор «Современника» Некрасов сразу распознал ее литературную ценность и написал автору любезное письмо, подействовавшее на него очень ободряющим образом. Он принимается за продолжение трилогии, а в голове его роятся планы «Утра помещика», «Набега», «Казаков». Напечатанное в «Современнике» 1852 г. «Детство», подписанное скромными инициалами Л. Н. Т., имело чрезвычайный успех; автора сразу стали причислять к корифеям молодой литературной школы наряду с пользовавшимися уже тогда громкой литературною известностью Тургеневым, Гончаровым, Григоровичем, Островским. Критика — Аполлон Григорьев, Анненков, Дружинин, Чернышевский — оценила и глубину психологического анализа, и серьезность авторских намерений, и яркую выпуклость реализма при всей правдивости ярко схваченных подробностей действительной жизни чуждого какой бы то ни было вульгарности.

На Кавказе скоро произведенный в офицеры Толстой оставался два года, участвуя во многих стычках и подвергаясь всем опасностями боевой кавказской жизни. Он имел права и притязания на Георгиевский крест, но не получил его, чем, видимо, был огорчен. Когда в конце 1853 г. вспыхнула Крымская война, Толстой перевелся в Дунайскую армию, участвовал в сражении при Ольтенице и в осаде Силистрии, а с ноября 1854 г. по конец августа 1855 г. был в Севастополе.

Все ужасы, лишения и страдания, выпавшие на долю геройских его защитников, перенес и Толстой. Он долго жил на страшном 4-м бастионе, командовал батареей в сражении при Чёрной, был при адской бомбардировке во время штурма Малахова Кургана. Несмотря на все ужасы осады, к которым он скоро привык, как и все прочие эпически-храбрые севастопольцы, Толстой написал в это время боевой рассказ из кавказской жизни «Рубка леса» и первый из трех «Севастопольских рассказов» «Севастополь в декабре 1854 г.». Этот последний рассказ он отправил в «Современник». Тотчас же напечатанный, рассказ был с жадностью прочитан всею Россией и произвел потрясающее впечатление картиною ужасов, выпавших на долю защитников Севастополя. Рассказ был замечен императором Николаем; он велел беречь даровитого офицера, что, однако, было неисполнимо для Толстого, не хотевшего перейти в разряд ненавидимых им «штабных».

Окруженный блеском известности и, пользуясь репутацией очень храброго офицера, Толстой имел все шансы на карьеру, но сам себе «испортил» её. Едва ли не единственный раз в жизни (если не считать сделанного для детей «Соединения разных вариантов былин в одну» в его педагогических сочинениях) он побаловался стихами: написал сатирическую песенку, на манер солдатских, по поводу несчастного дела 4 (16) августа 1855 года, когда генерал Реад, неправильно поняв приказание главнокомандующего, неблагоразумно атаковал Федюхинские высоты. Песенка (Как четвертого числа, нас нелегкая несла гору забирать и т. д.), задевавшая целый ряд важных генералов, имела огромный успех и, конечно, повредила автору. Тотчас после штурма 27 августа (8 сентября) Толстой был послан курьером в Петербург, где написал «Севастополь в мае 1855 г.» и «Севастополь в августе 1855 г.».

«Севастопольские рассказы», окончательно укрепившие известность Толстого как одной из главных «надежд» нового литературного поколения, до известной степени являются первым эскизом того огромного полотна, которое 10—12 лет спустя Толстой с таким гениальным мастерством развернул в «Войне и мире». Первый в русской, да и едва ли не во всемирной литературе, Толстой занялся трезвым анализом боевой жизни, первый отнесся к ней без всякой экзальтации. Он низвел воинскую доблесть с пьедестала сплошного «геройства», но вместе с тем возвеличил ее как никто. Он показал, что храбрец данного момента за минуту до того и минуту спустя такой же человек, как и все: хороший — если он всегда такой, мелочный, завистливый, нечестный — если он был таким, пока обстоятельства не потребовали от него геройства. Разрушая представление воинской доблести в стиле Марлинского, Толстой ярко выставил на вид величие геройства простого, ни во что не драпирующегося, но лезущего вперед, делающего только то, что надо: если надо — так прятаться, если надо — так умирать. Бесконечно полюбил за это Толстой под Севастополем простого солдата и в его лице весь вообще русский народ.

Путешествия по ЕвропеПравить

Шумной и веселой жизнью зажил Толстой в Петербурге, где его встретили с распростёртыми объятиями и в великосветских салонах, и в литературных кружках. Особенно близко сошелся он с Тургеневым, с которым одно время жил на одной квартире. Тургенев ввел Толстого в кружок «Современника» и других литературных корифеев: он стал в приятельских отношених с Некрасовым, Гончаровым, Панаевым, Григоровичем, Дружининым, Сологубом.

«После севастопольских лишений столичная жизнь имела двойную прелесть для богатого, жизнерадостного, впечатлительного и общительного молодого человека. На попойки и карты, кутежи с цыганами у Толстого уходили целые дни и даже ночи» (Левенфельд).

Веселая жизнь не замедлила оставить горький осадок в душе Толстого тем более, что у него начался сильный разлад с близким ему кружком писателей. Он и тогда понимал, «что такое святость», и потому никак не хотел удовлетвориться, как некоторые его приятели, тем, что он «чудесный художник», не мог признать литературную деятельность чем-то особенно возвышенным, чем-то таким, что освобождает человека от необходимости стремиться к самоусовершенствованию и посвящать себя всецело благу ближнего. На этой почве возникали ожесточенные споры, осложнявшиеся тем, что всегда правдивый и потому часто резкий Толстой не стеснялся отмечать в своих приятелях черты неискренности и аффектации. В результате «люди ему опротивели и сам он себе опротивел» — и в начале 1857 года Толстой без всякого сожаления оставил Петербург и отправился за границу.

Неожиданное впечатление произвела на него Западная ЕвропаГермания, Франция, Англия, Швейцария, Италия, — где Толстой провел всего около полутора лет (в 1857 и 1860—61 гг.). В общем это впечатление было безусловно отрицательное. Косвенно оно выразилось в том, что нигде в своих сочинениях Толстой не обмолвился каким-нибудь добрым словом о тех или других сторонах заграничной жизни, нигде не поставил культурное превосходство Запада нам в пример. Прямо свое разочарование в европейской жизни он высказал в рассказе «Люцерн». Лежащий в основе европейского общества контраст между богатством и бедностью схвачен здесь Толстым с поражающей силой. Он сумел рассмотреть его сквозь великолепный внешний покров европейской культуры, потому что его никогда не покидала мысль об устройстве человеческой жизни на началах братства и справедливости.

За границей его интересовали только народное образование и учреждения, имеющие целью поднятие уровня рабочего населения. Вопросы народного образования он пристально изучал в Германии и теоретически, и практически, и путем бесед со специалистами. Из выдающихся людей Германии его больше всех заинтересовал Ауэрбах, как автор посвященных народному быту «Шварцвальдских рассказов» и издатель народных календарей. Гордый и замкнутый, никогда первый не искавший знакомства, для Ауэрбаха Толстой сделал исключение, сделал ему визит и постарался с ним сблизиться. Во время пребывания в Брюсселе Толстой познакомился с Прудоном и Лелевелем.

Глубоко серьезному настроению Толстого во время второго путешествия содействовало ещё то, что на его руках умер от туберкулёза, в Южной Франции, любимый его брат Николай. Смерть его произвела на Толстого потрясающее впечатление.

Педагогические экспериментыПравить

Вернулся Толстой в Россию тотчас по освобождении крестьян и стал мировым посредником. Сделано это было всего менее под влиянием демократических течений шестидесятых годов. В то время смотрели на народ как на младшего брата, которого надо поднять на себя; Толстой думал, наоборот, что народ бесконечно выше культурных классов и что господам надо заимствовать высоты духа у мужиков. Он деятельно занялся устройством школ в своей Ясной Поляне и во всем Крапивенском уезде.

Яснополянская школа принадлежит к числу самых оригинальных педагогических попыток, когда-либо сделанных. В эпоху безграничного преклонения перед новейшей немецкою педагогией Толстой решительно восстал против всякой регламентации и дисциплины в школе; единственная метода преподавания и воспитания, которую он признавал, была та, что никакой методы не надо. Всё в преподавании должно быть индивидуально — и учитель, и ученик, и их взаимные отношения. В Яснополянской школе дети сидели, кто где хотел, кто сколько хотел и кто как хотел. Никакой определенной программы преподавания не было. Единственная задача учителя заключалась в том, чтобы заинтересовать класс. Несмотря на этот крайний педагогический анархизм, занятия шли прекрасно. Их вел сам Толстой при помощи нескольких постоянных учителей и нескольких случайных, из ближайших знакомых и приезжих.

С 1862 года Толстой стал издавать педагогический журнал «Ясная Поляна», где главным сотрудником являлся опять-таки он сам. Сверх статей теоретических, Толстой написал также ряд рассказов, басен и переложений. Соединенные вместе, педагогические статьи Толстого составили целый том собрания его сочинений. Запрятанные в очень мало распространенный специальный журнал, они в свое время остались мало замеченными. На социологическую основу идей Толстого об образовании, на то, что Толстой в образованности, науке, искусстве и успехах техники видел только облегченные и усовершенствованные способы эксплуатации народа высшими классами, никто не обратил внимания. Мало того: из нападок Толстого на европейскую образованность и на излюбленное в то время понятие о «прогрессе» многие не на шутку вывели заключение, что Толстой — «консерватор».

Около 15 лет длилось это курьезное недоразумение, сближавшее с Толстым такого, например, органически противоположного ему писателя, как Н. Н. Страхов. Только в 1875 году Н. К. Михайловский в статье «Десница и шуйца графа Толстого», поражающей блеском анализа и предугадыванием дальнейшей деятельности Толстого, обрисовал духовный облик оригинальнейшего из русских писателей в настоящем свете. Малое внимание, которое было уделено педагогическим статьям Толстого, объясняется отчасти тем, что им вообще мало тогда занимались.

Аполлон Григорьев имел право назвать свою статью о Толстом («Время», 1862 г.) «Явления современной литературы, пропущенные нашей критикой». Чрезвычайно радушно встретив дебюты Толстого и «Севастопольские рассказы», признав в нем великую надежду русской литературы (Дружинин даже употребил по отношению к нему эпитет «гениальный»), критика затем лет на 10—12, до появления «Войны и мира», не то что перестает признавать его очень крупным писателем, а как-то охладевает к нему. В эпоху, когда интересы минуты и партии стояли на первом плане, не захватывал этот писатель, интересовавшийся только вечными вопросами.

А между тем, материал для критики Толстой давал и до появления «Войны и мира» первостепенный. В «Современнике» появилась «Метель» — настоящий художественный перл по способности заинтересовать читателя рассказом о том, как некто ездил в метель с одной почтовой станции на другую. Содержания, фабулы нет вовсе, но с удивительною яркостью изображены все мелочи действительности, и воспроизведено настроение действующих лиц. «Два гусара» дают чрезвычайно колоритную картинку былого и написаны с тою свободою отношения к сюжету, которая присуща только большим талантам. Легко было впасть в идеализацию прежнего гусарства при том обаянии, которое свойственно старшему Ильину, — но Толстой снабдил лихого гусара именно тем количеством теневых сторон, которые бывают в действительности и у обаятельных людей, — и эпический оттенок стёрт, осталась реальная правда. Эта же свобода отношения составляет главное достоинство рассказа «Утро помещика».

Чтобы оценить его вполне, надо вспомнить, что он напечатан в конце 1856 г. («Отеч. записки», № 12). Мужики в то время появлялись в литературе только в виде сентиментальных «пейзан» Григоровича и славянофилов и крестьянских фигур Тургенева, стоящих несравненно выше в чисто художественном отношении, но несомненно приподнятых. В мужиках «Утра помещика» нет ни тени идеализации, так же как нет — и в этом именно и сказалась творческая свобода Толстого — и чего бы то ни было похожего на озлобление против мужиков за то, что они с такою малою признательностью отнеслись к добрым намерениям своего помещика. Вся задача автобиографической исповеди и состояла в том, чтобы показать беспочвенность Нехлюдовской попытки. Трагический характер барская затея принимает в относящемся к тому же периоду рассказе «Поликушка»; здесь погибает человек из-за того, что желающей быть доброй и справедливой барыне вздумалось уверовать в искренность раскаяния и она не то чтобы совсем погибшему, но не без основания пользующемуся дурной репутациею дворовому Поликушке поручает доставку крупной суммы. Поликушка теряет деньги и с отчаяния, что ему не поверят, будто он в самом деле потерял их, а не украл, вешается.

К числу повестей и очерков, написанных Толстым в конце 1850-х гг., относятся еще упомянутый выше «Люцерн» и превосходные параллели: «Три смерти», где изнеженности барства и цепкой его привязанности к жизни противопоставлены простота и спокойствие, с которою умирают крестьяне. Параллели заканчиваются смертью дерева, описанною с тем пантеистическим проникновением в сущность мирового процесса, которое и здесь, и позже так великолепно удается Толстому. Это умение Толстого обобщать жизнь человека, животных и «неодушевленной природы» в одно понятие о жизни вообще получило свое высшее художественное выражение в «Истории лошади» («Холстомер»), напечатанной только в 1870-х годах, но написанной в 1860 г. Особенно потрясающее впечатление производит заключительная сцена: исполненная нежности и заботы о своих волчатах волчица рвёт куски мяса от брошенного живодерами тела некогда знаменитого, а потом зарезанного за старостью и негодностью скакуна Холстомера, пережевывает эти куски, затем выхаркивает их и таким образом кормит волчат. Здесь уже подготовлен радостный пантеизм Платона Каратаева (из «Войны и мира»), который так глубоко убежден, что жизнь есть круговорот, что смерть и несчастья одного сменяются полнотою жизни и радостью для другого и что в этом-то и состоит мировой порядок, от века неизменный.

СемьяПравить

В конце 1850-х Толстой познакомился с Софьей Андреевной Берс, дочерью московского доктора из остзейских немцев. Ему шёл уже четвертый десяток, Софье Андреевне было всего 17 лет. Ему казалось, что разница эта очень велика, что увенчайся даже его любовь взаимностью, брак был бы несчастлив и рано или поздно молодая женщина полюбила бы другого, тоже молодого и не «отжившего» человека. Исходя из волновавшего его личного мотива, он пишет свой первый роман, «Семейное счастье», в котором сюжет развивается именно по этому пути.

В действительности роман Толстого разыгрался совершенно иначе. Три года вынесши в сердце своем страсть к Софье, Толстой осенью 1862 года женился на ней, и на долю его выпала самая большая полнота семейного счастия, какая только бывает на земле. В лице своей жены он нашел не только вернейшего и преданнейшего друга, но и незаменимую помощницу во всех делах, практических и литературных. По семи раз она переписывала без конца им переделываемые, дополняемые и исправляемые произведения, причем своего рода стенограммы, то есть не окончательно договоренные мысли, не дописанные слова и обороты под ее опытною в дешифрировании этого рода рукою часто получали ясное и определенное выражение. Для Толстого наступает самый светлый период его жизни — упоения личным счастьем, очень значительного благодаря практичности Софьи Андреевны материального благосостояния, величайшего, легко дающегося напряжения литературного творчества и в связи с ним небывалой славы всероссийской, а затем и всемирной.

Дети:

Расцвет творчестваПравить

В течение первых 10—12 лет после женитьбы он создает «Войну и мир» и «Анну Каренину». На рубеже этой второй эпохи литературной жизни Толстого стоят задуманные еще в 1852 и законченные в 1861—62 гг. «Казаки», первое из произведений, в которых великий талант Толстого дошел до размеров гения. Впервые во всемирной литературе с такою яркостью и определенностью была показана разница между изломанностью культурного человека, отсутствием в нем сильных, ясных настроений — и непосредственностью людей, близких к природе. Что мы знали до Толстого о так называемых «детях природы»? В лучшем случае это были созданные по рецепту Руссо величавые дикари Купера, романтические черкешенки Пушкина, почти столь же романтически разукрашенные Тамара и Бела Лермонтова. Толстой показал, что вовсе не в том особенность людей, близких к природе, что они хороши или дурны. Разве можно назвать хорошими лихого конокрада Лукашку, своего рода demivierge Марьянку, пропойцу Ерошку? Но нельзя их назвать и дурными, потому что у них нет сознания зла; Ерошка прямо убежден, что «ни в чем греха нет». Казаки Толстого — просто живые люди, у которых ни одно душевное движение не затуманено рефлексией. «Казаки» не были своевременно оценены. Слишком тогда все гордились «прогрессом» и успехом цивилизации, чтобы заинтересоваться тем, как представитель культуры спасовал пред силою непосредственных душевных движений каких-то полудикарей.

«Война и мир»Править

Небывалый успех выпал на долю «Войны и мира». Отрывок из романа под названием «1805 г.» появился в «Русском вестнике» 1865 г.; в 1868 г. вышли три его части, за которыми вскоре последовали остальные две.

Признанная критикою всего мира величайшим эпическим произведением новой европейской литературы, «Война и мир» поражает уже с чисто технической точки зрения размерами своего беллетристического полотна. Только в живописи можно найти некоторую параллель в огромных картинах Паоло Веронезе в венецианском Дворце дожей, где тоже сотни лиц выписаны с удивительною отчетливостью и индивидуальными выражением. В романе Толстого представлены все классы общества, от императоров и королей до последнего солдата, все возрасты, все темпераменты и на пространстве целого царствования Александра I.

«Анна Каренина»Править

Бесконечно радостного упоения блаженством бытия уже нет в «Анне Карениной», относящейся к 1873—76 гг. Есть ещё много отрадного переживания в почти автобиографическом романе Левина и Китти, но уже столько горечи в изображении семейной жизни Долли, в несчастном завершении любви Анны Карениной и Вронского, столько тревоги в душевной жизни Левина, что в общем этот роман является уже переходом к третьему периоду литературной деятельности Толстого.

«Анну Каренину» постигла весьма странная участь: все отдавали полную дань удивления и восхищения техническому мастерству, с которым она написана, но никто не понял сокровенного смысла романа. Отчасти потому, что роман печатался в реакционном журнале, мелкие интересы, выведенные в первых главах, были поняты многими как авторские идеалы, — и в эту ошибку впал даже такой близко знавший Толстого человек и великий почитатель его, как Тургенев. На тревогу Левина смотрели просто как на блажь. В действительности душевное беспокойство, омрачавшее счастие Левина, было началом того великого кризиса в духовной жизни Толстого, который назревал в нем с самого раннего детства, принял вполне определенные очертания в психологии Нехлюдова и Оленина и только на время был усыплен полосою безоблачного семейного и всякого иного счастия.

«Если бы, — говорит он в своей „Исповеди“ об этом времени, — пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать».

Ужас заключался в том, что, будучи в цвете сил и здоровья, он утратил всякую охоту наслаждаться достигнутым благополучием; ему стало «нечем жить», потому что он не мог себе уяснить цель и смысл жизни. В сфере материальных интересов он стал говорить себе: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии — 300 голов лошадей, а потом?»; в сфере литературной: «Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!». Начиная думать о воспитании детей, он спрашивал себя: «зачем?»; рассуждая «о том, как народ может достигнуть благосостояния», он «вдруг говорил себе: а мне что за дело?» В общем, он «почувствовал, что то, на чем он стоял, подломилось, что того, чем он жил, уже нет». Естественным результатом была мысль о самоубийстве.

«Я, счастливый человек, прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я каждый день бывал один, раздеваясь, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее».

Религиозные поискиПравить

 
Портрет Льва Толстого работы Репина, 1887

Сам Толстой Л. Н. считал самым важным в своём творчестве именно свои религиозные идеи и проповеди. В январе 1871 года Толстой отправил Фету письмо: «Как я счастлив,.. что писать дребедени многословной вроде „Войны“ я больше никогда не стану» Толстой Л. Н. ПСС. т.61, стр.247. 6.12.1908 года Толстой записал в дневнике: «Люди, любят меня за те пустяки — „Война и мир“ и т. п., которые им кажутся очень важными» Толстой Л. Н. ПСС. т.56, стр.162. Летом 1909 года один из посетителей Ясной Поляны выражал свой восторг и благодарность за создание «Войны и мира» и «Анны Карениной». Толстой ответил: «Это все равно, что к Эдисону кто-нибудь пришел и сказал бы: „Я очень уважаю вас за то, что вы хорошо танцуете мазурку“. Я приписываю значение совсем другим своим книгам (религиозным!!)»

Чтобы найти ответ на измучившие его вопросы и сомнения, Толстой прежде всего лихорадочно бросился в область богословия и написал и издал в 1891 г. в Женеве Исследование догматического богословия, в котором подверг критике Православно-догматическое богословие в пяти томах Макарий (Булгаков). Он стал вести беседы со священниками и монахами, ходил к старцам в Оптину Пустынь, читал богословские трактаты, изучил древнегреческий и древнееврейский языки (в изучении последнего ему помогал московский раввин Шломо Минор), чтобы в подлиннике познать первоисточники христианского учения. Вместе с тем он присматривался к раскольникам, сблизился с вдумчивым крестьянином-сектантом Сютаевым, беседовал с молоканами, штундистами. С той же лихорадочностью искал он смысла жизни в изучении философии и в знакомстве с результатами точных наук. Он делал ряд попыток все большего и большего опрощения, стремясь жить жизнью, близкой к природе и земледельческому быту.

Постепенно отказывается он от прихотей и удобств богатой жизни, много занимается физическим трудом, одевается в простейшую одежду, становится вегетарианцем, отдаёт семье всё свое крупное состояние, отказывается от прав литературной собственности. На этой почве беспримесно чистого порыва и стремления к нравственному усовершенствованию создается третий период литературной деятельности Толстого, отличительною чертой которого является отрицание всех установившихся форм государственной, общественной и религиозной жизни. Значительная часть взглядов Толстого не могла получить открытого выражения в России и в полном виде изложена только в заграничных изданиях его религиозно-социальных трактатов.

Сколько-нибудь единодушного отношения не установилось даже по отношению к беллетристическим произведениям Толстого, написанным в этот период. Так, в длинном ряде небольших повестей и легенд, предназначенных преимущественно для народного чтения («Чем люди живы» и др.), Толстой, по мнению своих безусловных поклонников, достиг вершины художественной силы — того стихийного мастерства, которое дается только народным сказаниям, потому что в них воплощается творчество целого народа. Наоборот, по мнению людей, негодующих на Толстого за то, что он из художника превратился в проповедника, эти написанные с определенною целью художественные поучения грубо-тенденциозны. Высокая и страшная правда «Смерти Ивана Ильича», по мнению поклонников, ставящая это произведение наряду с главными произведениями гения Толстого, по мнению других, преднамеренно жестка, преднамеренно резко подчеркивает бездушие высших слоев общества, чтобы показать нравственное превосходство простого «кухонного мужика» Герасима. Взрыв самых противоположных чувств, вызванный анализом супружеских отношений и косвенным требованием воздержания от брачной жизни, в «Крейцеровой сонате» заставил забыть об удивительной яркости и страстности, с которою написана эта повесть. Народная драма «Власть тьмы», по мнению поклонников Толстого, есть великое проявление его художественной силы: в тесные рамки этнографического воспроизведения русского крестьянского быта Толстой сумел вместить столько общечеловеческих черт, что драма с колоссальным успехом обошла все сцены мира. Но другим достаточно одного Акима с его бесспорно односторонними и тенденциозными осуждениями городской жизни, чтобы и все произведение объявить безмерно тенденциозным.

Наконец, по отношению к последнему крупному произведению Толстого — роману «Воскресение» — поклонники не находят достаточно слов, чтобы восхищаться совершенно юношескою свежестью чувства и страстности, проявленною 70-летним автором, беспощадностью в изображении судебного и великосветского быта, полною оригинальностью первого в русской литературе воспроизведения мира политических преступников. Противники Толстого подчеркивают бледность главного героя — Нехлюдова, чрезмерное озлобление против высших классов, приподнятость характера бывшей проститутки. В общем, противники последнего фазиса литературно-проповеднической деятельности Толстого находят, что художественная сила его безусловно пострадала от преобладания теоретических интересов и что творчество теперь для того только и нужно Толстому, чтобы в общедоступной форме вести пропаганду его общественно-религиозных взглядов. В его эстетическом трактате («Об искусстве») можно найти достаточно материала, чтобы объявить Толстого врагом искусства: помимо того, что Толстого здесь частью совершенно отрицает, частью значительно умаляет художественное значение Данте, Рафаэля, Гёте, Шекспира (на представлении «Гамлета» он испытывал «особенное страдание» за это «фальшивое подобие произведений искусства»), Бетховена и др., он прямо приходит к тому выводу, что «чем больше мы отдаемся красоте, тем больше мы отдаляемся от добра». С другой стороны, можно возразить самому автору, что именно в его-то произведениях последних 20 лет «добро» и «красота» слились в одно гармоничное целое.

Л. Н. Толстой не принимал понятие о Боге, как Троице (Отец, Сын и Дух Святой), что является проявлением признанного большинством христианских церквей еретическим учения неоарианства, отрицал причастие, ставил под сомнение описанный в Евангелиях факт рождения Иисуса Христа от непорочной Девы Марии, оспаривал искупительный характер жертвы Иисуса Христа на кресте. Православное причастие высмеивается и критикуется Л.Н. Толстым в повести "Воскресение". В издаваемых учебниках для детей Л.Н. Толстой пишет своё изложение Евангелия, в котором отражает эти свои взгляды. После смерти Л.Н. Толстого было создано внехристианское движение толстовцев, руководствующихся его принципами

Отлучение от ЦерквиПравить

Следующим фактом биографии Толстого является Определение Святейшего Правительствующего Синода от 2 февраля 1901 года (опубликовано 24 февраля) об отпадении графа от Церкви, которое было актом анафематствования графа[3][4]:

Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь Святая.

В своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного Живого Бога, во Святой Троице славимого, создателя и промыслителя Вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человек и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает божественное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы, Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отверг себя сам от всякого общения с Церковью Православной.

Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и к вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, в конце дней своих, остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею.

Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины (2 Тим. 2:25). Молимтися, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.

Софья Андреевна Толстая 26 февраля 1901 направила по поводу публикации определения Синода в газетах письмо первенствующему члену Синода Санкт-Петербургскому митрополиту Антонию (Вадковскому), где выражала личное неудовольствие своему знакомому.

В ответ митрополит писал ей:

Милостивая государыня графиня София Андреевна! Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви Вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры в Иисуса Христа, Сына Бога Живого, Искупителя и Спасителя нашего. На это-то отречение и следовало давно излиться Вашему горестному негодованию. И не от клочка, конечно, печатной бумаги гибнет муж Ваш, а от того, что отвратился от Источника жизни вечной".

Сострадание гонимым и сочувствие обиженным — это, конечно, благороднейшие порывы души. Льва Николаевича, безусловно, жалко. Но прежде, чем сочувствовать Толстому, необходимо ответить на один очень важный вопрос: насколько сам Толстой страдал по поводу своего отлучения от Церкви? Ведь сострадать можно только тому, кто страдает. Но воспринял ли Толстой отлучение как некую ощутимую для себя потерю? Тут самое время обратиться к его знаменитому ответу на определение Священного Синода, который был также опубликован во всех русских газетах. Вот некоторые выдержки из этого послания:

«…То, что я отрекся от Церкви называющей себя Православной, это совершенно справедливо.

…И я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же — собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающего совершенно весь смысл христианского учения.

…Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое мое тело убрали бы поскорее, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым.

…То, что я отвергаю непонятную Троицу и басню о падении первого человека, историю о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо

…Еще сказано: „Не признает загробной жизни и мздовоздаяния“. Если разумеют жизнь загробную в смысле второго пришествия, ада с вечными мучениями/дьяволами и рая — постоянного блаженства, — совершенно справедливо, что я не признаю такой загробной жизни…

…Сказано также, что я отвергаю все таинства… Это совершенно справедливо, так как все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия…»

Причинами, по которой Православная церковь отлучила Л.Н. Толстого, явилось исповедование им принципов, преданных анафеме ещё до разделения церквей:

С учётом ответа писателя на отлучение следует признать, что отлучение Л.Н. Толстого от цервки носило констатирующий характер уже состоявшегося его отказа от неё. В процедуре отлучения само слово "анафема" использовано не было.

Московская перепись 1882 года. Л. Н. Толстой — участник переписиПравить

Перепись 1882 года в Москве знаменита тем, что в ней принимал участие великий писатель граф Л. Н. Толстой. Лев Николаевич писал: «Я предлагал воспользоваться переписью для того, чтобы узнать нищету в Москве и помочь ей делом и деньгами, и сделать так, чтобы бедных не было в Москве».

Толстой считал, что для общества интерес и значение переписи в том, что она дает ему зеркало, в которое хочешь, не хочешь, посмотрится все общество и каждый из нас. Он выбрал себе один из самых сложных и трудных участков, Проточный переулок, где находилась ночлежка, среди московской голытьбы это мрачное двухэтажное здание носило название «Ржанова крепость». Получив распоряжение Думы, Толстой за несколько дней до переписи начал обходить участок по плану, который ему дали. Действительно, грязная ночлежка, заполненная опустившимися на самое дно нищими, отчаявшимися людьми, послужила для Толстого зеркалом, отразившим страшную бедность народа. Под свежим впечатлением от увиденного, Л. Н. Толстой написал свою знаменитую статью «Так что же нам делать?». В этой статье он пишет:

Цель переписи — научная. Перепись есть социологическое исследование. Цель же науки социологии — счастье людей". Наука эта и её приемы резко отличаются от других наук. Особенность в том, что социологическое исследование не производится путем работы ученых по своим кабинетам, обсерваториям и лабораториям, а производится двумя тысячами людей из общества. Другая особенность, что исследования других наук производятся не над живыми людьми, а здесь над живыми людьми. Третья особенность та, что цель других наук есть только знание, а здесь благо людей. Туманные пятна можно исследовать одному, а для исследования Москвы нужно 2000 людей. Цель исследования туманных пятен только та, чтобы узнать все про туманные пятна, цель исследования жителей та, чтобы вывести законы социологии и на основе этих законов учредить лучше жизнь людей. Туманным пятнам все равно исследуют их или нет, они ждали и еще долго готовы ждать, но жителям Москвы не все равно, особенно тем несчастным, которые составляют самый интересный предмет науки социологии. Счетчик приходит в ночлежный дом, в подвал, находит умирающего от бескормицы человека и учтиво спрашивает: звание, имя, отчество, род занятий; и после небольшого колебания о том, внести ли его в список как живого, записывает и проходит дальше.

Несмотря на декларированные Толстым благие цели переписи, население с подозрением относилось к этому мероприятию. По этому поводу Толстой пишет: «Когда нам объяснили, что народ уже узнал об обходе квартир и уходит, мы попросили хозяина запереть ворота, а сами ходили на двор уговаривать уходивших людей». Лев Николаевич надеялся вызвать в богатых сочувствие к городской нищете, собрать деньги, набрать людей, желающих содействовать этому делу и вместе с переписью пройти все притоны бедности. Кроме выполнения обязанностей переписчика, писатель хотел войти в общение с несчастными, узнать подробности их нужды и помочь им деньгами и работой, высылкой из Москвы, помещением детей в школы, стариков и старух в приюты и богадельни.

По результатам переписи численность населения Москвы в 1882 году составила 753,5 тысяч человек и только 26 % родились в Москве, а остальные «пришлые». Из числа московских жилых квартир 57 % выходило на улицу, 43 % во двор. Из переписи 1882 года можно узнать, что в 63 % главой хозяйства является брачная пара, в 23 % — жена и только в 14 % — муж. Переписью было отмечено 529 семей, имеющих 8 и более детей. Прислуга имеется у 39 % и чаще всего это женщины.

Последние годы жизни Льва ТолстогоПравить

 
Фотография Льва Толстого. 1908 год.

Мучаясь своей принадлежностью к высшему обществу, возможностью жить лучше, чем рядом находившиеся крестьяне, Толстой в окт. 1910, выполняя свое решение прожить последние годы соответственно своим взглядам, тайно покинул Ясную Поляну, отрекшись от «круга богатых и ученых». Заболев в пути, умер. Был похоронен в Ясной Поляне.

Оценка деятельностиПравить

Оценки вклада Л. Н. Толстого существенно отличаются в зависимости от того, к какой группе, к какой идеологии относится оценивающая сторона. Однако неизменным свойством оценки творчества Толстого, будь она позитивной или негативной, всегда остается масштаб, значимость его фигуры. Даже самые ярые недоброжелатели Толстого бесспорно видели в нем гиганта. Например, выразитель позиции церкви Иоанн Кронштадтский считал Толстого самим антихристом, моля Бога о ниспослании ему смерти: «Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, Которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли — этот труп зловонный, гордостию своею посрамивший всю землю. Аминь» (запись в дневнике от 6 сентября 1908 г.)

Более академическая религиозная оценка была, например, дана в предисловии издателями тематического сборника «О религии Льва Толстого» (1912 г.), вобравшего лучшие выступления по этой теме:

«Судьба Толстого, как проповедника религиозного жизнеописания в нашем обществе, поистине беспримерна и исключительно печальна: наряду с повальным, прямо эпидемическим поклонением пред его именем, как будто не допускающим даже прав критического анализа, каким-то фетишизмом, наблюдается поразительное, прямо кощунственное равнодушие к религии вообще, а в частности и к тем религиозным ценностям, которыми жил Толстой».

С другой стороны, многие во Льве Толстом видят мессию, например Н.А.Бердяев писал:

«Он — страшный враг христианства и предтеча христианского возрождения. На гениальной личности и жизни Л. Толстого лежит печать какой-то особой миссии.»(1912 г.)

В. И. Ленин, признавая величину Толстого («Какая глыба, какой матерый человечище!»), тем не менее, со своей революционной и материалистической точки зрения, в которую никак не укладывался Толстой, находил его идеи противоречивыми:

«Противоречия в произведениях, взглядах, учениях, в школе Толстого действительно кричащие. С одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны — помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны — замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, — с другой стороны, „толстовец“, т.-е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: „я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками“. С одной стороны, беспощадная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой стороны, — юродивая проповедь „непротивления злу“ насилием. С одной стороны, самый трезвый реализм, срывание всех и всяческих масок; — с другой стороны, проповедь одной из самых гнусных вещей, какие только есть на свете, именно: религии, стремление поставить на место попов по казенной должности попов по нравственному убеждению, т.-е. культивирование самой утонченной и потому особенно омерзительной поповщины…» («Лев Толстой, как зеркало русской революции» 1908 г.)

И многие известные мыслители высказывались о Толстом еще при жизни: Н. Г. Чернышевский (о «Севастопольских рассказах»); Д.И.Писарев («Промахи незрелой мысли» о «Детстве. Отрочестве. Юности»; «Старое барство» по роману «Война и мир»); Д.С.Мережковский (доклад «Отношение Льва Толстого к христианству»; трактат «Лев Толстой и Достоевский»). Оценку творчества Л.Толстого давали также Салтыков-Щедрин, Михайловский, Вересаев и другие современники писателя. А.И.Герцен, в числе первых разглядевший талант Толстого, писал о «Детстве»:

«…никогда общественная нравственность не достигала такого высокого уровня, как в наше благородное время, — благородное и прекрасное, несмотря на все остатки ветхой грязи, потому что все силы свои напрягает оно, чтобы омыться и очиститься от наследных грехов. И литература нашего времени, во всех замечательных своих произведениях, без исключения, есть благородное проявление чистейшего нравственного чувства».

«Пластическая искренность, свободный язык» (Герцен), «диалектика души», «чистота нравственного чувства» (Чернышевский) — ведущие черты таланта Толстого, емкие формулы, определяющие то особое положение, которое занял в русской литературе. Отмечая стремление Толстого к «глубокой и трезвой правде» в искусстве, Некрасов в своем письме Толстому выражает полное одобрение реалистическому направлению его таланта:

«Это именно то, что нужно теперь русскому обществу: правда, — правда, которой со смертью Гоголя так мало осталось в русской литературе. Вы правы, дорожа всего более этою стороною в вашем даровании. Эта правда в том виде, в каком вносите вы ее в нашу литературу, есть нечто у нас совершенно новое».

Максим Горький видел в Толстом кудесника, знающего все тайны жизни человека, как «умелого испытателя земли», от «острых глаз» которого «не скроется ни один камень и ни единая мысль», как невиданного волшебника слова, поражающего своей многогранностью: «Он какой-то необыкновенный человек — оркестр…» А в письме к С. Венгерову Горький рассказывал: «Это самый удивительный человек, коего я имел наслаждение видеть. Я много слушал его, и вот теперь, когда пишу это, он стоит предо мною — чудесный, вне сравнений». Горький проникновенно писал о мировом значении Толстого-художника, силой своего гения потрясшего весь мир и обратившего на Россию «изумленное внимание всей Европы». В другой раз писатель выразительно сказал о нем: «Пушкин и он — нет ничего величественнее и дороже нам». «Он рассказал нам о русской жизни почти столько же, как вся остальная наша литература… Не зная Толстого, — нельзя считать себя знающим свою страну, нельзя считать себя культурным человеком».

Великий русский композитор П. И. Чайковский оценил Толстого так:

«Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников есть Л. Н. Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают все великое, что дала человечеству Европа».

У литераторов — современников Толстого одна мысль о его возможной смерти вызывала сознание огромного духовного сиротства. «— Вот умрет Толстой — все к черту пойдет! — говорил И. А. Бунину А. П. Чехов. — Литература? — И литература». А Горький восклицал в неотправленном письме к Короленко: «Не сирота я на земле, пока этот человек есть на ней!». И А.Блок писал в статье «Солнце над Россией»:

«Часто приходит в голову: все ничего, все еще просто и не страшно сравнительно, пока жив Лев Николаевич Толстой… Пока Толстой жив, идет по борозде за плугом, за своей белой лошадкой, — еще росисто утро, свежо, нестрашно, упыри дремлют, и — слава богу. Толстой идет — ведь это солнце идет. А если закатится солнце, умрет Толстой, уйдет последний гений, — что тогда?»

А В. Я. Брюсов рассуждал, едучи на похороны в Ясную Поляну:

«Будущие поколения узнают о Толстом многое, чего не знаем мы. Но как они будут завидовать всем, кто имел возможность его видеть, с ним говорить, сколько-нибудь приблизиться к великому человеку, и даже тем, кто, подобно мне, мог собирать сведения о Толстом от знавших его лично! Теперь, когда Толстого нет, мы начинаем понимать, как много значило — быть его современником!»

Вот как дал оценку творчества Л. Н. Толстого с западной точки зрения, например, например, венгерский философ Георг (Дьёрдь) Лукач:

«Творчество Толстого является „шагом вперед“ для всей мировой литературы благодаря тому, что художественный реализм достиг в нем нового, более глубокого развития. Условия, в которых происходило это развитие, были, однако, весьма своеобразны. Толстой продолжил традиции высокого европейского реализма XVIII и XIX столетий, традиции Фильдинга и Дефо, Бальзака, и Стендаля… Литературная деятельность Толстого, рассматриваемая с точки зрения мировой литературы, — это мощное движение против течения, успешное противодействие падению высокого реализма… Гуманистический протест Толстого прозвучал в те времена, когда унижение человека стало гораздо более глубоким, чем во времена классических гуманистов… Толстой пронес традиции великого реализма через эпоху, когда его разрушали натурализм и формализм. Толстой не только сохранил эти традиции, но развил их и конкретной и современной форме. В этом незабываемая заслуга Толстого-художника. Толстой пронес через эпоху отчуждения искусства от народа великую мысль, что подлинное искусство может быть только народным искусством, что отрыв от народной почвы убивает искусство, что совершенство художественной формы неразрывно связано с народностью содержания. В этом огромное значение эстетики Толстого…» (Дьёрдь Лукач. К истории реализма: Толстой и развитие реализма.)

Главный роман Л. Н. Толстого Карл Шмитт охарактеризовал так:

«Его эпопея „Война и мир“ содержит мифообразующей силы больше, чем любая политическая доктрина или любая документированная история. Толстой возвышает русского партизана 1812 года до носителя стихийных сил русской земли, которая сбрасывает с себя знаменитого императора Наполеона вместе с его блестящей армией как надоедливое вредное насекомое» (Карл Шмитт. Теория партизана).

Критика ТолстогоПравить

БиблиографияПравить

Полное собрание сочинений Толстого (90 томов, 1928 - 1958) в 2018 году выложено в Сеть: http://tolstoy.ru/creativity/90-volume-collection-of-the-works/ (см.подробнее https://www.kramola.info/vesti/rusy/lev-tolstoy-samoe-polnoe-sobranie-sochineniy-v-90-tomah-vylozhili-v-set


ЭкранизацииПравить

Подробнее также см.: Список экранизаций «Анны Карениной» 1910—2007 гг..

Кинофильмы о Льве ТолстомПравить

ПримечанияПравить

  1. Тонкости перевода, как прибежище негодяев (martinis09.livejournal.com) // Кирилл Мямлин
  2. Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. М., 1955 г.
  3. Церковныя вѣдомости. 1901, 24 марта, № 17, Неоффицiальная часть
  4. Александр Ткаченко. Проклятье, которого не было. Церковь и Толстой: история отношений

См. такжеПравить

СсылкиПравить

ДокументыПравить

  • «Я был очень доволен, что Нобелевская премия не была мне присуждена». К истории представления Л. Н. Толстого на Нобелевскую премию. 1905‒1906 гг. // Исторический архив. — 2015. — № 6. — С. 130‒146.

Интересное. Толстой и шахматыПравить

В международной базе нотации пяти партий великого писателя (https://www.chessgames.com/perl/chessplayer?pid=31887).

В сентябре 2021 в Ясной Поляне прошёл шахматный фестиваль с круговым турниром по быстрым щахматам (15 минут плюс 10 секунд на ход, http://www.chess-news.ru/node/28280). Среди участников - Аниш Гири, Б.А.Гельфанд и Дмитрий Андрейкин. Победил Аниш Гири (8 из 9), все партии см .https://www.chessgames.com/perl/chess.pl?tid=104921.